Порой кажется, что самое страшное в жизни это потерять дом, работу, близкого человека. Но существует боль глубже: боль от разлуки с ребёнком, когда система, созданная для защиты, вдруг используют как инструмент разлуки.

Ко мне обратилась молодая мама, у которой социальные службы забрали дочь. Она пришла растерянная, виноватая, сломанная, с чувством стыда рассказывала, как в тот день у неё забрали ребёнка. Шестимесячную. Маленькую, тёплую, пахнущую молоком.

Соседи написали в полицию, что малышка плачет. Что ее будто бы бьют днями и ночами. Когда пришла полиция с соцработниками, она измученная, одинокая, с грудным ребёнком действительно была выпившая.

Не потому, что праздновала, не потому что деградировала. Она просто не справлялась: муж в тюрьме, помощь нулевая, ребёнок на руках, угроза выселить, денег нет, сна нет, сил нет.

Она не была плохой матерью. Она просто, осталась одна в ситуации, где любой человек мог бы сломается. И вот в этой измученной женщине социальные службы увидели не мать, а проблему. И ребёнка забрали.

После анализа материалов стало ясно: ни алкоголизма, ни жестокого обращения, ни угрозы ребёнку — НЕТ.

В рамках уголовного производства было доказано, что обвинения не соответствуют реальности. Суд постановил вернуть ребёнка матери.

И, казалось бы, на этом история должна была закончиться.

Но она только начиналась.

Социальные службы отказались исполнять решение суда.

Заявили, что малышка уже привыкла к новым людям. Без уведомления матери, без уведомления суда они начали готовить передачу ребёнка под опеку третьим лицам.

То есть: суд говорит вернуть. А службы отвечают не вернём у нас свои планы.

Они готовили новую жизнь ребёнку в то время как мать днём и ночью плакала в подушку и молилась каждому рассвету.

Когда социальным службам было отказано во второй инстанции и их обязали вернуть ребёнка матери, чтобы заблокировать возвращение, они пошли ещё дальше обжаловали решение в Верховный суд.

И сейчас мы находимся в процедуре рассмотрения дела в Верховном суде, где даже там снова скрыли факты тайного процесса удочерения.

Как адвокат, за годы практики я видела многое. Ошибки социальных служб документальные, оценочные, человеческие и не понаслышке знаю, что в большинстве случаев социальные службы склонны становиться на сторону матери, а не отца.

Это устоявшаяся практика, с которой можно спорить, но которую невозможно отрицать.Но этот случай не укладывается ни в одну логическую или профессиональную рамку. Ни в моей голове. Ни в головах моих коллег, с которыми я обсуждала это дело.

За всю мою адвокатскую практику я могу сказать с полной ответственностью:

это первый случай, когда социальные службы встали в прямую конфронтацию с матерью.

Здесь нет ни правового объяснения, ни профессионального. Остаётся только ощущение враждебности и необъяснимой агрессии по отношению к женщине, оказавшейся уязвимой.

И я, как юрист, вынуждена задать вопрос, который обычно даже не возникает в таких делах: что это — личная предвзятость? чужая идеология? или проявление глубинного, скрытого женоненавистничества, когда «неудобную» мать легче сломать, чем защитить?

Разумеется, мы подали заявление в Конституционный суд. Но пока идут процедуры, жалобы и апелляции, самое ценное это время — у ребёнка и матери продолжают отнимать. Время, которое невозможно вернуть никаким судебным решением.

И знаете, какой самый страшный парадокс? До сих пор социальные службы так и не уведомили нас официально о процессе удочерения.